История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

из семидесяти судей, выбранных из знатных людей, и привели туда Захарию, обвиняя его в том, что он замышлял предать город римлянам. Они не представили ни доказательств, ни улик, но заявляли, что твердо уверены в этом, и требовали, чтобы им поверили на слово. Захария, видя, что ему нечего ждать справедливости и что его смерть предрешена, говорил со свободой, достойной великого сердца. Он с презрением отверг неопределенные обвинения, возводимые на него, и в немногих словах показал их смехотворную слабость. Затем он обратил свою речь против обвинителей, изобразив перед ними всю цепь их злодеяний, оплакивая народные бедствия и ужасный хаос, в который погрузилось все. Легко представить, какую ярость вызвала эта речь у зелотов. Тем не менее они довели комедию до конца и позволили судьям вынести приговор. Ни один из них не проголосовал за осуждение, и все предпочли погибнуть вместе с невиновным, чем стать виновными в его смерти. Зелоты с возмущением закричали, и двое самых дерзких тут же убили Захарию посреди храма, сказав ему с издевкой: «Вот и наш приговор; теперь ты точно оправдан». Убив его, они сбросили тело в пропасть, окаймлявшую гору, на которой стоял храм. Что касается судей, то те ограничились тем, что прогнали их ударами плоской стороны меча, радуясь, что свидетели их тиранического господства разойдутся по городу, сея повсюду ужас.

Г-н де Тиллемон, как и многие толкователи Писания, полагает, что событие, которое я только что рассказал, – это то самое, о котором говорил Иисус Христос, упоминая Захарию, сына Варахиина, убитого иудеями между храмом и жертвенником [10]. В таком случае слова Христа являются пророчеством, которое исполнилось в точности. Если принять эту точку зрения, то нельзя сомневаться, что Захария был христианином; и тот же г-н де Тиллемон замечает, что нет необходимости предполагать, будто в Иерусалиме не осталось ни одного христианина.

Идумеяне, которых слепая ярость толкнула на жестокости, но которые, в отличие от зелотов, не были закоренелыми и ожесточенными преступниками, ужаснулись злодеяниям тех, с кем они объединились. Некий человек, не названный у Иосифа, укрепил в них эти чувства и представил их вождям, что они могут смыть пятно, которое навлекли на себя, вступив в союз с негодяями, только немедленным отступлением и явным разрывом. Это было слишком мало для искупления жестокостей и несправедливостей, в которых они повинны. Идумеянам следовало встать на защиту народа, чье угнетение они усугубили, и избавить его от тиранов. Но люди склонны творить зло от всего сердца, а когда дело касается добра, они почти всегда делают его несовершенно. Идумеяне ограничились тем, что освободили около двух тысяч узников, содержавшихся в тюрьмах, и удалились в свою землю.

Зелоты с радостью смотрели на их уход, видя в них уже не союзников, чья помощь могла бы им пригодиться, а надзирателей, чье присутствие сдерживало их дерзость. Они стали еще наглее, а их бесчинства – еще необузданнее; и они довершили истребление знатных людей, которые им мешали. Они убили Гордиона, человека знатного происхождения, высокого положения и ревностного защитника свободы своего отечества; Нигера, храброго военачальника, отличившегося в нескольких битвах против римлян и не получившего даже милости погребения от своих убийц. Среди народа они тщательно разыскивали всех, кого считали нужным опасаться, и малейшего повода было достаточно для их гибельных подозрений. Тот, кто не говорил с ними, казался им надменным; тот, кто говорил свободно, – врагом. Если же кто-то льстил им, это был льстец, скрывающий злые умыслы. И они не делали различия между большими и малыми проступками: смерть была общей карой за все. Одним словом, единственной защитой от их ярости было темное происхождение и бедность.

Такая жестокая тирания вынуждала множество иудеев покидать город и искать спасения среди врагов. Но бегство было опасным. Солдаты, расставленные зелотами, блокировали все дороги и проходы, и всякий, кому не посчастливилось быть схваченным, платил головой, если не откупался щедрыми деньгами. Тот, у кого не было средств, считался предателем, и только смерть могла искупить его «неверность». Таким образом, уравновешивая один страх другим, большинство предпочитало оставаться в городе и умереть в лоне своей родины.

Веспасиан всю зиму оставался спокойным наблюдателем всех этих волнений, столь сильно потрясавших иудеев. Он занял лишь города Ямнию и Азот, но не предпринимал никаких действий, непосредственно угрожавших Иерусалиму, хотя все главные военачальники его армии убеждали его воспользоваться раздорами среди врагов и осадить их столицу.

– Оставьте их, – сказал он тем, кто делал ему такие предложения, – пусть они истребляют друг друга. Бог лучше управляет нашими делами, готовя нам легкую победу без нашего вмешательства. Наше появление в подобных обстоятельствах объединит против нас все партии, которые сейчас, в ярости взаимного уничтожения, ослабляют силы нации. Мы можем надеяться победить, не обнажая меча; и завоевание, достигнутое благоразумием и искусным управлением, всегда казалось мне предпочтительнее того, честь которого принадлежит лишь оружию.

Он неуклонно придерживался этого плана, и, несмотря на уговоры иудеев, бежавших из Иерусалима, которые умоляли его прийти спасти остатки несчастного народа, отомстить за погибших за верность римлянам и избавить от опасности тех, кто даже среди величайших рисков сохранял те же убеждения, он выступил в поход в начале 68 года от Рождества Христова [11] (последнего года правления Нерона) – но не для того, чтобы идти на столицу, а чтобы покорить Перею, ссылаясь на то, что сначала следует усмирить города и области, всё ещё сопротивляющиеся, и устранить все препятствия, которые могли бы помешать или отсрочить успех осады Иерусалима.

Он перешёл Иордан и двинулся к Гадаре, столице Переи, где у него были свои люди. В этом городе было множество богатых жителей, а также людей из окрестных земель, которым было что терять, и потому они боялись войны и желали мира; соответственно, они отправили к Веспасиану послов, обещая открыть ему ворота. Однако не все в Гадаре думали так же, и мятежники, находившиеся в этом городе (как и во всех других городах Иудеи), не сумев ни помешать переговорам (о которых они не знали), ни, узнав о них, сделать их бесполезными (поскольку римляне уже приближались), решили по крайней мере отомстить тому, кто их затеял. Они схватили Долеса, который по происхождению и заслугам занимал первое место среди всех жителей, убили его, надругались над его телом и бежали из города. Гадарцы, став единственными хозяевами своей судьбы после бегства мятежников, встретили Веспасиана с ликованием и сами разрушили свои стены, не дожидаясь приказа, чтобы доказать свою верность, не оставляя себе даже возможности отступить от долга в будущем. Чтобы защитить их от нападений бунтовщиков, Веспасиан оставил в городе римский гарнизон.

После подчинения Гадары остальная часть Переи не заслуживала внимания Веспасиана. Он вернулся в Кесарию, чтобы оттуда наблюдать за общим ходом войны, а на месте оставил трибуна Плацида с тремя тысячами пехотинцев и шестьюстами всадников, чтобы преследовать разбойников и завершить покорение ещё непокорённых земель.

Этот офицер доблестно выполнил возложенную на него задачу. Он преследовал беглецов из Гадары и взял штурмом селение Бетеннабрис, которое те избрали своим убежищем. Некоторым удалось бежать, и они разнесли тревогу по округе. Толпы перепуганных сельских жителей сбились в беспорядочные группы, решив перейти Иордан и найти убежище в Иерихоне. Но река, разлившаяся от дождей, была непроходима вброд, и Плацид, настигнув их, прижал к берегу эту неорганизованную, неуправляемую и лишённую предводителя толпу. Она была очень многочисленна, но три тысячи шестьсот человек полностью разгромили её. Пятнадцать тысяч иудеев пали на месте; ещё больше было сброшено или сами бросились в Иордан, и Мёртвое море покрылось трупами, плававшими на его водах, более плотных, чем обычная вода.

Плацид завершил завоевание Переи, взяв под контроль все значимые города и крепости, и вся страна, кроме крепости Махерон, признала власть римлян.

Веспасиан, находясь в Кесарии, узнал о восстании Виндекса против Нерона.